В морге скорую встретил неопрятного вида санитар. Поглядев его душу, я
ужаснулась. Как же можно свою такую драгоценную жизнь потратить так
бездарно? А ведь он был способным мальчиком в детстве. Мог бы стать
хорошим художником, а вместо этого малевал голых баб на стенах туалета.
Впрочем, виноват не он, а дурная наследственность. Дедушка подкачал.
В
общем, этот, в принципе, молодой мужчина сейчас выглядел на все 100.
Лет, имеется в виду. От постоянных пьянок лицо обрюзгло, глаза заплыли,
нос
распух. Открывая дверь, мужик бурчал, не переставая - "Мрут и мрут,
бля. Чо им не
живется? С жиру бесются. Вот нет бы до утра подождать, так, блин, надо
именно ночью помереть. Ни фига о людях не думают. " Ну и так далее... Спросив, кого привезли, и услышав, что молодую женщину, заметно оживился.
Даже обрадовался, но бурчать не перестал Мое тело положили на каталку и
привезли в темный зал, где уже стояло несколько таких же, накрытых
простынями, тележек.
Я увидела души. Сначала стало жутко. Потом я
услышала их мысли и успокоилась, если так можно сказать. Что меня
удивило, что все души были с сопровождением. Как интересно, я
думала, ангелы-хранители, а оказалось, кто то из предков, умерших
раньше
новопреставившихся. Им то хорошо, они не одни. А я почему одна? Где
хотя
бы бабушка моя любимая? Или папа? Что я тут, самая неприкаянная, что
ли?!
Кстати, тут еще ошивалась одна душа очень странного вида. Темная,
непрерывно постанывающая. Приглядевшись, я поняла, что душа раньше
была
девушкой, ныне стынущей здесь по причине самоубийства. Мне эта тема
давно была интересна, так что я заговорила с ней. Она поведала мне о
своей жизни земной, о том, что любила, но
разочаровалась, и приняла решение уйти из жизни, выбросившись из окна
9
этажа. "Боже, боже, как же это страшно. Я сидела на подоконнике и
смотрела вниз. Так высоко... Вспоминала своего парня. Представляла
его
с другой, сердце жгло ревностью и болью. Мне казалось, что я уже
никогда
не полюблю больше. И еще злорадно думала, как он будет казнить
себя всю жизнь, что так поступил со мной. Жить не хотелось. Но и
прыгать
тоже не могла решиться. Потом сказала себе - слабачка, устрица! Всего
то
потерпеть секунду, и все. Умирать придется так и так, зачем же ждать
глупые годы, копить болезни, страдать? Тут - раз, и все. Ну, хватит.
Я прочла
молитву, единственную, которую знала. Зажмурилась и соскользнула с
подоконника. Сам момент полета почти не помню, только ветер в лицо. Но
в тот миг, когда тело коснулось земли, вдруг замерло время. Я увидела
свое
возможное будущее. Поняла, что спустя совсем короткое время
встретила бы парня, предназначенного мне судьбой. Была бы счастлива.
Увидела наших детей, почувствовала материнское счастье, которого не
узнаю никогда. Увидела свою спокойную старость в окружении родных:
детей, внуков. Какое же это блаженство, как же прекрасно... И в этот
миг раздался хруст костей.
Наверное, по земному времени, смерть наступила почти мгновенно. Но я -
то слышала и
чувствовала каждую косточку, каждое рвущееся сухожилие. Боль была
такая, что это было, наверное, лучшим и жесточайшим наказанием за то,
что я
натворила. Тело превращалось в фарш, и для меня это растянулось на
часы. Когда же душа покинула тело, я почувствовала боль другую, может
даже и хуже физической: я увидела, что мне нет дороги к свету. Я буду
привязана к этому телу до отпущенного мне земного срока и каждую
секунду я буду ощущать боль. Буду видеть своих нерожденных детей,
слышать их голоса, зовущие меня - "Мама, мама", но не смогу ни обнять
их, ни
поцеловать. Если бы только я могла говорить, я бы сказала людям: не
нужно брать на себя работу Бога, и решать, что для них лучше.
Достаточно
было бы посмотреть на меня, чтобы понять, что нужно дорожить жизнью."
Мне было очень жаль эту несчастную, запутавшуюся дурочку, но ей уже
не
помочь. Как же не понимают люди, что нельзя распоряжаться тем, что тебе
не принадлежит. Тот, кто вложил душу в тело, наверное, и должен
решать, сколько кому отпущено, причем люди сами увеличивают и
укорачивают
свой срок. Все, кроме меня. Я чувствовала, что мне не время еще было
умирать. Было в этом что то неправильное, смутное, но я еще не могла
определить что.
Дверь морга открылась, вошел санитар. Подошел к моей
каталке, откинул простыню и, плотоядно ухмыляясь, принялся расстегивать
брюки. Нет ! ! ! Не надо! Пожалуйста! Боже! Но санитар, конечно, не слышал
меня, а тело оставалось недвижимо. Он гладил своими грязными руками мою
остывающую кожу, а я, хоть и не чувствовала физически его прикосновений,
билась в бессильной ярости.
Не буду описывать, что он делал со мной. Я
смотрела в его душу и спрашивала: зачем? Душа его была больна, причем
давно. Но он сам виноват в этом. Его невоздержанность и
грубость, тщеславие и эгоизм сделали его изгоем среди сверстников. Если
бы он попытался хоть кого-нибудь понять, может, и не работал бы сейчас
здесь, тратя всю небольшую зарплату на дешевое пойло и трахая безотказные
трупы.
Чтобы не мучить себя наблюдением за грязнодейством санитара, я продолжила
знакомство с соседями по моргу. В основном, были люди пожилые, их души
были светлы и спокойны. Они мило общались со своими проводниками, радостно
предвкушая скорую встречу с Создателем. Был еще
парень, молодой, разбившийся в автоаварии. Его душа тоже была с
проводником, но вроде с душой друга. Они все спорили, кто виноват. Парень
вспоминал последний миг перед аварией. Состояние безудержного
восторга от скорости, грома музыки в салоне, полбутылки виски в желудке и
дозы кокаина в крови.
Мне он был неинтересен.
Оставалась еще одна душа, самая
юная, ребенка, самая светлая. Мальчик так отчаянно грустил, хоть и
утешала его бабушка, его проводник. Все жалел и жалел свою маму,
говорил, что он у нее один был, смысл ее жизни. Как она его просила, не
ходить купаться на речку без нее, да и холодно уже, сентябрь, хоть и
теплый. Ребята подбили, дразнили трусом. Вот и полез в воду доказать, что
не трус. А там яма... И ноги судорогой свело. И все. Мама не
плакала, когда прибежала на берег. Просто окаменела. Он хотел
бы, чтобы она ругала, била, кричала, но только не так. Она говорила с
ним, как с живым. "Сыночек, я там пирожки тебе испекла. С молочком поешь.
Смотри - ка, футболка совсем мала стала. Нужно новую купить. Ты
спи, сыночка, спи. " Мальчик
горько сокрушался: "Да я бы вернулся к ней, только она же не забеременеет
больше. Так и останется совсем одна. Будет ходить как каменная, и только во
сне я могу с ней пообщаться. И ждать мне ее еще 15 земных лет. Бабушка
предложила выпросить для нее срок поменьше, мальчика обрадовало это
предложение, и он стал предвкушать и репетировать речь.
Санитар наконец-то откинулся, пыхтя, поблаженствовал пару секунд и убрал
свое грязное рыхлое тело с моего. После его ухода морг погрузился во
тьму, только слышны были тихие разговоры душ с проводниками. Мне стало
так грустно и одиноко, я была привязана к телу, только на третий земной
день я могла покинуть его. Сейчас еще не остыли мои чувства и
воспоминания. Мне так нестерпимо захотелось домой, под теплый Димкин
бочок, прижаться к нему. Пусть гремит гром, молния
сверкает, буран, тайфун, все что угодно, лишь бы чувствовать рядом теплое
биение его сердца в унисон со своим и радостное, стремительное биение
маленького сердечка сынишки. Я не могла плакать, но выть - то мне никто не
запрещал. Что я и сделала, причитая о своей неудавшейся судьбе, моих
оставленных кровиночках и загубленной молодости.
Утром в морг вошла
женщина - врач. Татьяна Гафизовна Шуманская, так было написано на
бейджике, а
обратила я на это внимание, потому что женщина была совершенно
необычная. Ее душа не просто светилась - сияла, обжигала светом. Хотя
Татьяна и выглядела уставшей, от работы своей, постылой, ненавистной,
но и
бросать ее явно не собиралась. Типа, кто то же должен это делать. Но
ее
жизненное предназначение было вовсе не в этой работе. Хотя ни она , ни
я
не знали в чем же тогда. Она и здесь то оказалась по случаю Подруга
попросила подменить. Татьяна
осматривала мое тело и вдруг подняла глаза. Глядя мне в душу. Я
оторопела. Она что, видит меня??? Я подумала, чем бы привлечь
внимание, махать мне было нечем, топать и хлопать тоже. Я могла только
посылать импульсы. Что и стала усердно делать. Таня смотрела, не
отрываясь, в мою сторону, потом махнула рукой, будто прогоняя видение и
вернулась к
осмотру. Спустя минуту она затряслась от злости. Крикнула дежурного
врача
и едва он вошел, принялась виртуозно материть ночного санитара. Не
буду
приводить весь их диалог, все свелось к тому, что за такую зарплату
такую
работу могут выполнять только такие извращенцы, а их очередь не стоит.
Таня психанула, выскочила на улицу, трясущимися руками достала
сигарету, закурила, глубоко вдыхая дым, и про себя, вполголоса,
продолжала
материться. Никотин делал свое дело, и место ярости занимала тупая
обреченная безнадега. Таня с тоской подумала о том, что еще полмесяца
до
отпуска, затушила сигарету и вошла в помещение. Я же попыталась
собрать в
кучу все непонятки. Во-первых, я. Почему за мной никто не пришел? Где
мои ангелы, проводники, да хоть кто нибудь?! Я, конечно, не святая, но
и не настолько грешна, чтобы бросить меня в
одиночестве в этом мире. Во - вторых, Татьяна. Она явно видела меня.
Но не
испугалась, наверное просто не поверила. И ее свечение. Она как
фонарик
для мотыльков типа меня. Только что мне дальше с этим делать?
Тут
появился Дима.
Я узнала его, конечно, хотя между ним вчерашним, когда я
была жива и тем, каким он стал сейчас, была огромная разница. Он будто
погас. Стал словно ниже ростом. Шел с трудом, как после долгой болезни. И
голова опущена, в уголках рта залегла скорбная складка. Морщинки у
потемневших глаз. Курит, очевидно уже сотую сигарету. Руки трясутся.
Волосы спутаны. Весь в черном. Надо же, нашел ту черную шелковую
рубашку, что я ему покупала. Мне она так понравилась, а он не стал
носить. Сказал , что траурная. Вот и пригодилась... Докурив, бросил
сигарету. Долго не решаясь позвонить в звонок. Бедный мой, бедный, ты
всегда боялся заниматься бюрократией. Вечно поручал это мне. Наконец
решился. Позвонил, вышла Таня. В фартуке, перчатках. Извинилась, попросила
зайти в другую дверь. Дима страшно побледнел, увидев ее облачение. Я даже
испугалась, что он упадет в обморок. И не я одна. Таня с тревогой глядела
в его лицо. Но он взял себя в руки и побрел к другому входу.
Как же это трудно - быть рядом с любимым, родным человеком, и не иметь даже
малейшей возможности коснуться его. Просто коснуться, и все. Как же я
люблю тебя, мой хороший. Это такая редкость - встретить свою половинку.
Мне повезло. Не надолго, но - очень. С первого взгляда. С той самой минуты
как ты улыбнулся мне при встрече, я поняла, что хочу быть с тобой, в
горе и радости. Хочу от тебя ребенка, с твоими глазами,
ресницами, губами. С такими же длинными светлыми волосами.
И как же счастлива я была, когда ты неумело, робея, поцеловал меня. И
когда, запинаясь, сказал, что любишь меня. И когда в первый раз, дрожа и
смущаясь, стал расстегивать пуговицы на моей блузке. Я боялась сказать
тебе, что беременна, ведь мужчины не очень хотят детей. Трусила, не
решаясь даже заговорить об этом. Представляла, как ты разворачиваешься и
уходишь после этой новости. Ну что же, ну и пусть. Зато у меня будет
малыш с твоими глазами... А ты схватил меня на руки и закружил. Как же я
была счастлива!
Ради этого стоило жить. И ради того, чтобы появился на свет самый
прекрасный мальчик. Самый любимый и долгожданный. Спасибо Создателю, что
дал мне испытать это чудо, хотя я и не насытилась этим счастьем, но успела
немного попробовать.
И вот сейчас ты рядом, мой любимый, так близко, что стоило бы тебе поднять
глаза, ты бы увидел меня, если бы я была хоть немного видима. Но ты не
увидишь...
Ты сидишь, подавленный, напротив врача, который
долго и нудно тебе
перечисляет услуги и считает на калькуляторе их стоимость. Я вижу его
мысли. Он думает, на сколько сможет раскрутить тебя. Сколько стоит
одеть меня, помыть, причесать. Вы же хотите, чтобы ваша супруга
выглядела красивой? К вашим услугам макияж, маникюр, педикюр,
депиляция. Милый мой, хороший, не нужно мне этого ничего! Мне
безразлично, будет ли помыто и причесано мое тело, это уже не я. Прошу
тебя, пожалей деньги. Мы же откладывали на поездку к морю, мы так
мечтали, никогда там не были. Пожалуйста, съезди с сыном, умоляю тебя!
Дима молча подписал все бумаги, не глядя на сумму, достал наш
сверточек, что мы прятали за сервантом в зале, развернул и отдал сумму,
что назвал врач.
